Том 1. Глава 1.10

Внутри, за дверью, по-прежнему царили давящая теснота, застойный воздух и непроглядная, почти осязаемая тьма. Однако сквозь толстые дубовые борта теперь явственно проникал нарастающий гул толпы с берега, что означало: корабль входит на последний, подходной отрезок к пристани Дуншуйгуань. Матрос присел на корточки, достал из складок одежды тонкую огненную трубку (1), сорвал с неё защитный колпачок и резко дунул. На кончике тотчас вспыхнуло живое, жёлтое пламя. Во влажном, спёртом воздухе трюма расплылся неровный, колеблющийся круг света, а тень самого матроса, искажённая и гигантская, заметалась по стенам, словно злобный призрак, вырвавшийся из щели в надгробной плите.

В слабом свете можно было разглядеть груды балластного груза, уложенного правильными штабелями. Громоздкие тюки и ящики почти полностью заполняли пространство отсека, а сверху они были укрыты толстым слоем почерневшей от сырости и времени соломы.

Шум, доносившийся извне, становился всё громче и назойливей. Матрос, сжимая в руке тлеющий трут для разведения огня, неторопливыми, размеренными шагами двинулся в сторону шума. Он протянул руку и с резким, свистящим звуком "шварк" откинул в сторону одну из соломенных завес…

* * *

У Дин Юань отвинтил крышку сосуда из горлянки и, запрокинув голову, сделал длинный, жадный глоток. Обжигающая, едкая влага хлынула прямо в желудок, заставив всё его тело содрогнуться от внезапного спазма.

Солнце в этот день изливало на землю поистине ядовитый, смертоносный зной. Над водной гладью клубились и тянулись вверх едва различимые, словно шёлковые нити, струйки влажного пара. Они поднимались от самой кромки воды, окутывали речную отмель и, густея, медленно расползались до самой вершины Шань Гу Тая. Вся верхушка холма превратилась в гигантскую, раскалённую пароварку. Человеку, оказавшемуся внутри, казалось, будто мириады обжигающих, липких игл, тончайших, как ворс на шкуре коровы, пронзают ткань одежды и впиваются в кожу, не оставляя ни малейшей возможности укрыться, спрятаться от этого мучительного пекла. Не будь у него под рукой этого свежего, самогонного хлебного вина, вряд ли он сумел бы выдержать такое испытание.

На самом деле вино не решало проблему – оно не могло изменить саму суть происходящего. Но, по крайней мере, оно притупляло остроту восприятия, делало разум вялым и покорным, заставляя относиться к тяготам с немым, пьяным равнодушием. В этом У Дин Юань убедился на собственном, многолетнем опыте.

Сквозь знойное марево, стелящееся над водой, едва долетали торжественные, переливчатые звуки изысканной придворной музыки – звон бронзовых колоколов, перемежаемый чистым, каменным звоном нефритовых гонгов. И вдруг У Дин Юань почувствовал необъяснимый внутренний толчок, словно предчувствие. Он опустил сосуд, медленно поднял взгляд – и замер. Прямо перед ним, величаво и неумолимо скользя по глади фарватера, проплывал чёрно-красный гигант, огромный лоучуань.

Величественное судно поражало воображение своими исполинскими размерами. Его массивный, тяжёлый корпус занимал чуть ли не половину ширины реки. Высокие, почти отвесные борта напоминали тёмные утёсы, а гроздья мачт и рей вздымались к небу подобно голому лесу на горном хребте. Всё вместе это выглядело так, словно некий исполин, сын древней богини, подхватил на свои плечи целую горную гряду Тайхан и теперь медленно, тяжело переносил её через речную долину.

На миг У Дин Юаню почудилось, будто эта каменная громада вот-вот потеряет равновесие, накренится и обрушится на него, стирая в мельчайший порошок. Инстинктивно он отпрянул на несколько шагов назад и, запрокинув голову, устремил взгляд ввысь. Там, на корме, у самого фальшборта, внезапно возникла одинокая человеческая фигура. Человек, казалось, прислонился к деревянному парапету, внимательно вглядываясь в воду или в берег, будто что-то искал или за кем-то наблюдал.

Их взгляды встретились – всего на одно краткое, неуловимое мгновение. И почему-то в этот миг кожа на голове У Дин Юаня задрожала, а в виске вспыхнула острая, точечная боль, точно невидимая игла пронзила череп и тронула самую глубину мозга.

Он не успел даже осмыслить это странное ощущение, как человек на корме резко развернулся и стремительно побежал прочь, словно ухватившись за какую-то мысль или пытаясь догнать кого-то. Гигантский корабль между тем продолжал своё неспешное, величественное движение, удаляясь от Шань Гу Тая и направляясь к оживлённым причалам у Восточной водной заставы. У Дин Юань машинально провёл рукой по волосам, снова поднёс к губам горлянку и сделал ещё один глоток, меньший, смакуя жгучую влагу.

Но едкая струя вина ещё не успела обжечь горло, как перед его глазами разверзлась картина столь же причудливо-прекрасная, сколь и ужасающая в своей грандиозности.

Если бы можно было, подобно буддийским монахам, рассечь этот краткий, переломный миг на мельчайшие частицы времени, "кшаны", то увиденное У Дин Юанем предстало бы в виде чёткой, пусть и мгновенной, последовательности.

В первый кшана мощные дубовые доски обшивки в самой середине корпуса корабля, там, где тёмная краска скрывалась под водой, начали неестественно выгибаться наружу. Весь крепкий набор корпуса, его рёбра и шпангоуты, с глухим, нарастающим скрипом, похожим на стон, раздулся изнутри, будто его наполняли невидимым воздухом. Конструкция изгибалась, напрягалась, подобно тетиве богатырского лука, которую неумолимо натягивают до самого предела.

Во второй кшана деревянные планки, не выдержав чудовищного давления, изогнулись в дугу, и на их поверхности, как паутина, проступила сеть мельчайших трещин. Эти трещинки молниеносно расползались, оплетая всю внешнюю стену борта замысловатым, хрупким узором, похожим на кракелюры (2) на старинном фарфоре. Железные скрепы, державшие могучую конструкцию, – толстые заклёпки, широкие скобы и длинные нагели – с резким, шипящим звуком, словно шрапнель, начали вылетать из своих гнёзд, разрывая древесину.

_______

1. 火折子 (huǒzhézi) – огненная трубка, огниво, зажигалка – это специфическая китайская "зажигалка"; изначально представляла собой сложенную гармошкой или свёрнутую в рулон тлеющую бумагу, помещённую в бамбуковую трубку.

2. Кракелю́р (фр. craquelure) – трещина красочного слоя или лака в произведении живописи или любом другом лакокрасочном покрытии (например, на старинных фарфоровых изделиях).