Глава 109. Погоня
На виселицах Краснополья качались трупы. Они уже давно разложились и пованивали.
Разбойники, пошедшие за атаманшей Сивой, дорого поплатились.
И даже после смерти им пришлось терпеть, когда их тела перли из леса аж до села. Дабы показать пример жителям Краснополья, что в сии трудные времена опускаться до бандитизма — не лучший вариант!
Эдакое зловонное напоминание.
В старой церквушке гулял ветер. Море беспокоилось, обрушиваясь на склон под деревней. У подножья обрыва стоял, подобно языческому тотему, сгоревший сруб корчмы. Её спалили проклятые инопланетцы! Вечно от чужаков одни проблемы!
«Откуда он здеси взялся? — гадал солтыс Краснополья, глядя на безобразного гостя у себя в часовне. — Шибче уж увидеть велларийца, те по-своему гадкие, но на упырей не схожи, а энтот…».
Из-за окна долетал сельский трепет. Жители готовились к холодам. Время, когда дороги заносит, и никакие фуражиры да сборщики налогов не суют свой нос в такие дебри. Из Беломорья корабли уже отбывали. Нет, не к Лазурному — теперь тот остров из растущего города превратился в военную базу. Гражданские барки уходили навсегда в поисках лучших берегов. В каком-то роде солтыс был только рад этому.
Его посетитель был горбат. Уродлив! На свету под редкими волосами проглядывал череп. Нос пришельца был множество раз сломан. Тонкие губы с трудом скрывали ряд почерневших зубов. Мистерианец сидел рядом с деревенским молитвенником. Горбатый мог покорно склонить голову, намалевать око и бормотать молитвы. Мог бы. Если б желал. В данный момент он предпочитал смотреть солтысу прямо в глаза.
«Погнать бы урода, как инопланетную грязь», — насупился староста.
Да вот только чужеземец смахивал на жителя соседних Заландских долин. Но неприятный опыт в виде сгоревшей сельской корчмы, считая сопутствующий ущерб, научили солтыса ценить гостей. Особенно учитывая, что на поясе горбатого красовался мясницкий нож, а на ремнях красовались верёвки, как у погонщика скота.
Урод не дожидался солтыса:
— Недавно здесь проходили мои друзья: велларийка да землянин, — начал он. — Не подсобите соединить разлученные души, во имя Арканы-матери?
— Энто… да, сударь, — старик решился применить форму речи столь же сдержанную, сколь и настороженно подозрительную, — частенько здеся бывают инопланетцы! А, спрашивается, хто нас спрашивал? Давать кров всяким уродцам… простите, выродкам, мы не хотим. Да вот приходится…
Он осекся. Взгляд горбатого не изменился ни на йоту и, кроме прочего, имел поразительную форму будоражить душу до мурашек.
— Месяц назад, на День Даров Игниса, — признался староста. — Исчо до Рока, когда солнце зажгло небо! Был с ними к тому же один гадкий южанин, бандит на лицо! Пожгли корчму, мужиков побили, повозку укатили! Грят, в Беломорье были… Авось там их и вздёрнули!
Пришелец кивнул в знак согласия.
Но выражение дурных глаз не изменилось.
— Да хранит вас Аркана, — направился урод к выходу.
Когда горбатый покинул тесную церквушку, вокруг всё, словно, застыло в блаженстве. Но душа солтыса ещё не скоро прекратила трепетать.
— Выродки! — сплюнул старик.
***
С приближением осени, ночи в Беломорье стали тише. До того постовой слышал пение леса куда бы он ни пошел: «Хотя бы букашек в супе находить не буду», — радовался холодам солдат.
Свет факела напрасно боролся с темнотой — постовой знал все окрестности лагеря наизусть.
На берегу море било пеной вокруг, словно гневаясь! Было чему, ведь прямо сейчас в него мочился солдат калебской армии. Гневалось Красское море, впрочем, тщетно — мистерианец стоял на краю руин старого Беломорского пирса.
Солдата потешало сражаться с ветром. В целом, ничего другое тут потешить не могло: их новый сотник был куда строже сеньора Эстена Ривса.
— Ваши разбалованные рожи — первое, что видят новобранцы в войсках, на пути к границе с Териодом! Если каждый сосунок будет видеть ваш кутёж, то наша армия уподобится вахинскому скоту, — извергала собачья рожа новоприбывшего сотника, будто бы их сотня была не логистическим отрядом в глуши, а элитой Мистерианской Империи.
«Если каждый божий день этот локо будет давать нам выговоры, то наша армия скорее перебьёт своих офицеров», — сплюнул в море солдат.
Закончив своё дело, калебец направился обратно к посту через лес. Что-то шмыгнуло у него под ногами: «Проклятые мыши, того глядишь скоро заживо нас грызть будут!», — постовой остановился под деревом, когда увидел, как из темноты по тропинке хромает босяк.
— Эй, урод! Чего без факела?! — окликнул его постовой. — Милостыню в лагере не раздаем. Шагай отсюда, а то зубы тебе…
Мыши, шуршавшие под ногами солдата, оказались вовсе не мышами — верёвка под калебцем натянулась! Мир перевернулся, а солдат обнаружил себя связанным. Узел на шее сжался, впиваясь в горло.
— Не расслышал, — приблизился к нему горбатый уродец. В руке он держал край петли. — Что-то про зубы?
Кожа на шее жгла не хуже офицерского шпицрутена!
— М-мужик…
Солдат качался, аки тушка на прилавке охотника, уже принимаясь царапать горло от нехватки кислорода.
— Верно, я не баба, — осклабился горбатый. — Ты давеча участвовал в рейде на разбойничий лагерь? Сивой, кажется?
Незнакомец потянул петлю: узлы на ногах и руках сжались настолько сильно, что конечности солдата онемели!
Постовой закивал.
— Хорошо. Куда отправились велларийка и землянин?
***
Квартал Молонизе Лазурного городка претерпевал значительные изменения. Адмирал Мигель Хорсен любовался, как матросы по кирпичику, будто древние велларийские рабы, реконструировали оборонные сооружения порта. Группа рыбаков щедро пожертвовала свои барки для затопления — всё для того, чтобы перекрыть их остовами большинство ненужных военному делу заходов в морской порт. В заливе которого на якорях гордо реяла ларионская армада!
Корабли поблёскивали новейшими таранами, абордажными кранами и широкими палубами для бойцов. Адмирал, как никто другой, знал, насколько хороший таран важнее всего остального: «Все эти новомодные таумические громыхающие трубы ничто в сравнении с правильной тактикой», — считал он.
Разумеется, для превращения острова в военный порт пришлось пожертвовать многим — половина домов прибрежного квартала была снесена.
«Бургомисткая свинья всё равно отошла на покой», — пригладил адмирал сребристую бородку. Бывший балкон поместья местного градоправителя теперь принадлежал ему, Оливаресу Хорсену, и его родовое знамя трёх капибар на фоне мачты гордо развивалось на потеху местных жителей. Но никто не смеялся с потешного герба Хорсенов.
«Мало кто теперь посмеет осмеять мой род», — знал адмирал, считая дни до того, как он сможет вновь увидеться с императрицей Катриной Второй. Он знал, что он ей нравится, а Катрина открыто выражала свою симпатию к нему. Назло гвардейцам.
— Порой нужно просто немного сочувствия, — вздохнул старый моряк.
Его чувства к Катрине были вызваны вовсе не отцовством. Он давал себе отчет, что будь она его дочкой — его и без того седые кудри быстро бы сменились лысиной. Аркана воистину дала императору Кеннету испытание в виде его двух дочерей.
«Его старый Кеннет не прошел», — подобными мыслями адмирал нисколько не журил экс-императора. Наоборот, его старый друг и наставник был солдатом, а не нянькой! Не каждый сможет сохранить в сердце нежность, когда ты прошел сквозь морские пены Северных войн.
И тем не менее, в Катрине он видел потенциал, который отсутствовал даже у её отца. То, что когда-то помогло самому Хорсену.
Конечно, едва ли Катрина поведет один единственный корабль против двадцати северных драккаров, как это сделал в юности адмирал, но схожесть была…
«Нужно лишь искоренить её неуверенность, которой девочка обстроила всё вокруг себя. Избавиться от гвардии», — ему приносило недюжинное удовольствие осознание того, как на него сейчас скрипят зубами эти псы. Свет былой аристократии, реакционер и при том абсолютно недосягаемый для них.
— В этом городке сочувствующих уж чересчур много, — услышал он голос позади себя.
— Ох, извините, я тут немного задумался в одиночестве! — он жестом пригласил на балкон командующего ларионской планетарной армией.
Джакомо Сфорце был угрюмым старцем, одногодкой адмирала. Военный всегда остригал волосы. Абсолютно все волосы. Потому выглядел порой как облущенное яйцо.
— Поглядите, командующий… Прошу простить, лорд-командующий. Как-никак вы сыграли вашей дочери отличную свадьбу с королем Оттиона.
Несмотря на то, что Сфорце командовал армией Лариона, сам по себе происходил он из Исталеба. Прошлый командующий, как и бывший адмирал, распрощались с жизнью после мятежа короля Стефана. Кеннет раздавал все позиции на зияющую вертикаль Лариона, как полевой повар кашу — кто не успел, тот опоздал. Из-за чего при дворе королевы де Милан каждый второй был ветераном. И все они отчитывались вовсе не перед ней…
— Благодарить за свадьбу нужно Её Величество, — прокряхтел старый пехотинец, — но она пока так и не состоялась.
— Как же так? — адмирал обнял старого друга без стеснений. — Неужели, у всех ваших дочерей нелюбовь к правилам брачных уз?
Джакомо хохотнул:
— Если бы… Случился пожар. Не надо! Не спеши утешать в обнимку, всё хорошо. Она выжила. Пускай пока ответных писем от неё я и не дождался.
— Нужно благодарить Аркану за это, — хлопнул его по плечу адмирал, указав пальцем на скелет сгоревшего квартала, — прошедшее лето забрало многих. Никогда такой жары не видывал.
— Мой сын в шутку писал, что чуть было не дезертировал из колониальной армии от тамошней погодки.
Мигель вспомнил было своего сына: «Если бы сорванец не пошел бы в своего деда, то уже давно был бы делателем правителей, императорских кровей», — долгое время его свадьба на Катрине Второй лежала у него в кармане. Теперь же придётся изрядно постараться.
— Как там ваш старшенький?
— Честно, Хорсен? Он ненавидит колонии всей своей душой. Там, на своем Фарсусе, они совершенно ни черта не умеют, теряют целые отряды обычным животным: ящерам, гоблинам и прочим насекомым. И всё это даже не выходя на линии разграничения с Вахинской Федерацией — проклятая планета.
— Ему нужно было идти на Арканиум, флотская карьера бы ему пошла.
— Пускай идет по моему пути, — прошелся по лысине Сфорце, — тем более, что место сорвиголовы арканиумских морей уже урвало твоё чадо.
— Он не добился там ничего, мой друг. Всё гоняется за тенью мачты…
— Думаю, мальчик просто пытается добиться большего, чем ты.
— Он добился бы, если бы просто слушал меня и не рвался за камзолом.
— Странный ты, — армеец свесился с балкона, — твой сын добровольно идет на подвиги, работает на имя рода и всё это без подачек с твоей стороны.
Хорсен был мистерианцем не злым, но эта тема его явно не прельщала. Он постучал тростью по перекладине:
— А твоя младшая, Джакомо? Вы всё ещё не общаетесь?
Мстить адмирал умел прелестно.
— Никто из Сфорце не будет с ней общаться! — вспылил пехотинец.
— Прошло уже почти тридцать лет.
— Время не умоляет таких поступков! Она посрамила всё, чего я когда-либо добивался! Кто знает, где бы я был после того скандала, если б не Кеннет!
— Мы все ему обязаны, Джакомо. Но она же твоя дочь!
— Мою дочь не искусил бы Магнус! Моя дочь не подошла бы к серокожему, даже под угрозой шпицрутена! Если тебя так сильно волнует её судьба — почему сам не связывался с ней за все эти годы?
«Видимо, Мария Сфорце всё ещё больная язва на душе генерала», — диалог начал принимать неприятное напряжение.
— Ну, — адмирал причесал усы, — у неё было много проблем: семья, дети… пожар, погром. Одна нога в могиле? В общем, не думаю, что с ней будет возможно связаться.
Нужно было заканчивать. Сфорце был мистерианцем горячей натуры: северяне в Норионе отлично знали это. Знали бы, если бы он оставил их в живых. Фительцы задействовали в бою и женщин, и детей. Всех, кого обычно было очень спорно принимать за солдат. Джакомо же не любил долго спорить.
— А, ну и ещё потому, — кашлянул в кулак адмирал, хлопнув друга по плечу, — что она посрамила твой подвиг, Джакомо, навсегда запятнав его в хрониках. Такое не забывается.
— Школяры говорят, будто дети — продолжение нас самих.
— Иногда себя узнавать совершенно не хочется, — Хорсен взмахнул тростью, — оставим это. Как говорится, пускай сами за себя молятся. А тем временем, предлагаю вознести к Аркане молитвы ради благословления моих кораблей, их ждёт долгий путь! Мы обогнём весь Митель, чем вам не новый подвиг?
Руки лорд-командующего впились в бортик балкона.
— Когда?
Ладони старика были разукрашены черными пятнами да былыми шрамами, а большой палец правой руки был вовсе отсечён.
— Не могу знать, мой друг, — развел руками адмирал. — Антарская послала своего «Крёстного отца» в Териод, разнюхать мыс Вольного города. Тайной операции у него не вышло: мы остались со скандалом в виде убийства послов Вахинской Федерации. И теперь у Дожа мятежников есть все необходимые рычаги давления, дабы обвинить во всём Империю.
— Проклятье, это что же, — удивился Сфорце, — этот пёс Миллард в самом деле решил поиграть в шпиона? То-то говорят, что он пропал.
— Да, — задумчиво причесал бороду адмирал, — говорят.
— Оно и к лучшему! Если один из трёх главарей «Розы» откинет копыта — дышать нам станет в разы легче…
— Нет, я так не думаю, мой друг. Я о том, что Миллард жив — я сам видел его на этом же острове, он встречался со своими друзьями, а также общался со мной. Варвар думал, мол, шлем поможет ему скрыть свою личность, — адмирал хохотнул. — Но это в самом деле повредит «Розе». Миллард ушел не просто так — там имел место конфликт. Весь этот проклятый триумвират держится на личных отношениях, а значит подрывает стабильность всего Тартиба.
«А ещё „Роза“ начала подготовку к серьёзным операциям за спиной у остальной Гвардии, — про себя рассудил Хорсен. — Такого не было со времен их захвата власти после смерти Кеннета».
— Что уж говорить, — подытожил Хорсен, — если даже териодцы ныне поговаривают, что гвардейский контроль их ларионских братьев спал. И призывают своих заландских собратьев ко второму мятежу… Ну, или седьмому ларионскому восстанию, если тебе угодно.
— Териодцы те же ларионцы, но возомнившие себя свободными от короны, — рявкнул Сфорце. — Я не обнажал меча с прошлой эры! Солдат не сумеет насытиться всего одной войной.
— Ветра меняются, — окончил Хорсен, задумчиво глядя на покидающую город толпу мещан.
Зажиточные жители первыми покинули городок, за ними хлынули образованные.
«Будто бы сам бургомистр лично держал их здесь на привязи!».
Теперь на пристани ютились сотни бедняков, которым стало нечего искать в бывшей жемчужине Красских морей.
«Такими темпами останутся только проститутки, — оценил адмирал, — и уроды…».
В глаза Мигелю бросился слоняющийся по причалу горбатый уродец, который мучал его моряков вечными расспросами.
***
Божек стоял, закопавшись руками в свою монастыркую рухольню, делая вид, якобы ищет там вещь. Которую его рука уже давно нащупала. Однако, его смущал гость — он был уродлив и горбат.
Кажется, они с ним были уже знакомы. Вероятно, много лет. Анахорет не знал этого наверняка. В конце концов, какое значение это имело для Цели? Почто тогда помнить?
И тем не менее, горбатый гирионец с ним щедро рассчитался. Божек пересчитал — там было не меньше трёх золотых кваллий в сумме. Однако, с подобными личностями всегда нужно быть настороже. Особенно, беря во внимание то, что Лукаш отправил всю свою охрану заниматься более важными делами…
Теперь вся сеть, построенная монахом-анахоретом, будет работать на скорейшее освобождение Лариона. Божек не знал от чего и зачем, но это была его Цель. О таком не спрашивают. Он и без того мало что помнил и понимал.
— Всё сходится? — окинул его взглядом наймит. — Чего застыл?
Божек ждал: он знал чего хотел посланник, но не знал — мог ли он это рассказывать. Монах во всём полагался на святые писания. Анахорет же полагался на внутренний голос, который в ту же секунду дал ему указку действовать.
Анахорет извлёк из ящика бутылку медовухи. Его келья доселе всегда выступала в качестве убежища от чудовищных запретов, ложившихся на те несчастные души, что согласились носить тонзуру.
— Передайте это своему атаману, — велел Божек, — в знак того, што ларионская церковь помнит своих партнёров.
Гирионец покосился на Лукаша. Родной отец анахорета, митрополит Конрад, часто проповедовал о том, что гирионцы есть лишь запутавшееся ответвление ларионцев, которое в своё время отринуло свет чаши Гинека. Прирожденные предатели, чьи корни восходили к княжеству Гистовых матерей.
Помнил это Божек не от любви к отцу или Аркане. Митрополит Конрад был важным и влиятельным человеком в Объединённой церкви. А он, Лукаш, был рычагом влияния на него. Митрополит был нужен Цели.
— Обязательно передам, — без особого энтузиазма ответил наёмник. — Значит, говорят, они купили билет в Териод?
— Будешь сомневаться в моих связях среди портальных распорядителей? — натянул улыбку Божек. Рука анахорета вновь скользнула в сундук, извлекая оттуда черную широкополую шляпу.
— Эт убедит тебя? Или, псякрев, велишь мне достать её мочку уха?
— Более чем, — поднялся горбатый. — Благодарю.
Наймит ушел. Божек, дождавшись, когда хромающий шаг удалится от его кельи, достал письмо. С ним вышли на контакт другие! Такие же, как и он! Теперь они вместе будут помогать спасти Ларион…
***
Волны Сапфирового моря обрушивались на берег, вынося всё больше гальки на каменистый пляж. На дневном свету Игниса море оправдывало своё название — ни один лучик Хеомы и Фиомы не мог окрасить море в иной цвет. Волны имели исключительно драгоценный голубой оттенок.
Над Дельфиньим проливом нынче поднималась блестевшая, словно драгоценный камень, гладь. Здесь море впадало в океан, а океан в море.
По обе стороны пролива не было и следа Мистерианской империи! На южной стороне расположилась деревушка, Новый Кейп. Здесь ежедневно и еженощно швартовались китобойные вахинские порхающие суда, рыбацкие шхуны и, самое главное, паромы!
Паромы переправляли мистерианцев с верхнего края пролива. Там, размываемые сиреневой рябью, виднелись красные стены Вольного города.
Из-за городских стен выглядывали деревянные копья — множественные башни с покатыми крышами! Териодцы любили строить из дерева. Срубы были их культурой. Благо, что зачарователи всегда под боком, в Девятой Академии, и могут отвадить город от пожаров.
Между двумя концами пролива из воды выглядывала рука — остров, на неё похожий. Среди голых камней и чаек там расположился маяк. Его побеленные известняковые стены отсвечивали сиренью, а свет не тушили даже днем. В народе перешептывались, мол, многие сходили с ума, долго смотря на это чарующее сияние.
Говорили, что всякое место, куда падал свет маяка — было территорией Териодской вольницы. Сейчас же мало кто отваживался глядеть на него лишний раз. Никто не знал почему. Просто примета дурная.
Дурным казалось и мрачное обилие баллист на стенах города, возвышающихся неподалёку требушетов и цепей, натянутых в заливах. Но, несмотря на всё это, Териод, казалось, пел свою извечную праздничную песнь. Музыка города доносилась аж до Нового Кейпа. Здесь всякое празднество и кончалось.
Покуда город упивался свободой в пьяном неведенье, полнясь вахинцами и бежавшими велларийцами, коих териодцы добродушно согласились принять, через пролив справлялись те, кто видел, что пурпурная империя рычит как голодный зверь, готовый броситься на жертву.
В Новом Кейпе никто не задерживался. Отсюда караван за караваном на Юг отправлялись переселенцы. Да, обратно в лапы Мистерианской империи, но лишь бы подальше от войны! К тому же пространства Нижнего Оттиона были незаселены, многие надеялись на то, что имперские сборщики налогов если и доберутся, то только до их внуков!
Мыловар Карлис Мылов был одним из покинувших Териод. Карлис унаследовал семейное дело от отца, а тот от деда. Дед мыловара очень гордился своей фамилией, её он получил, когда императрица Катрина Первая даровала крестьянским мещанам что-то большее, чем одно имя!
Сегодня же господин Мылов был вынужден сидеть на обочине прибрежного тракта обок со сломанным фургоном. Едва Карлис получил письмо от тётушки, чья двоюродная сестра знала даму, чей отец служил в планетарных войсках, он сразу был вынужден покинуть Териод.
«Шибче начать усё заново в новом месте, чем служить, — огласил мыловарне Карлис. — Мыло нужжо всем! А воевать, таскаться в грязи ради свободы от Империи — я не пойду».
Теперь же брошенный на произвол судьбы мыловар сомневался в своих словах. Запряженный в фургон мул протяжно замычал.
— Беда? — послышался позади Карлиса голос.
Обернувшись, мыловар замер от ужаса. Горбатый уродец сверлил его чудовищным взглядом. За гирионцем плелась хромая кляча, едва перебирая копытами.
— Сломалась ось! — развёл руками мыловар. — А караван меня так и не дождался…
Вместо того чтобы пройти мимо, горбатый остановился.
«Быть может, добрые души скрываются за изувеченными телами», — понадеялся териодец на ученья Арканы.
— Братия Скорбящего? — оказалось, горбатый знал куда больше. — Они в спешке выступили на Юг. Я слыхал, были некие разлады среди переселенцев?
— Энтот разлад представлял собой одну дирсу, чтоб эту куцу драли! Серокожая, Ободранное Ухо, — сплюнул Карлис. — Появилась, забодай её, из ниоткуда вместе со своим громилой! Кохо, спрашивается, не смутит такая компания? Но она заплатила проводнику, чтобы ей и ейной полумёртвой подружке выделили место в шествии! Скорбящий — проводник известный, но падок на златые. Жаль, мне раньше этого не сказали. Монеты велларийки вынудили их начать караван, так и не дождавшись, покедова мою повозку мастер осмотрит…
Мыловар потянул мула за узды. Животное беспокоилось при виде незнакомца.
Карлис горевал дальше:
— Велларийцы, да простит меня Аркана, пущай и достойный народ, но дурная компания! Особенно в странствии обок чумной провинции и гор, кишащих гоблинами, кои так и мечтают содрать с тебя скальп.
«Но всяко лучше, чем воевать», — с комом в горле подумал он.
— Не думали нагнать караван?
— Кожный встречный меня об том спрашивает! Дык, никто помочь поставить фургон на колеса не торопится! Не подсобите, мил молодец?
Горбатый улыбнулся, взявшись за одну из опоясывавших его верёвок:
— Разумеется!