Глава 103. Обжигающая правда
В корчме "Вепревое детище", что у Маркового моста, сегодня был наплыв клиентов. Общий зал был полон народу – все стекались к северу града, дабы поглядеть на расчистку тоннелей еретиков, но большинство оставались здесь, как мухи в медовой ловушке.
Воздух полнился запахами кислого вина, жаренной рыбы и пареной репы, скапливаясь под закопченным потолком и почерневшими от копоти балками. Корчмарь то и дело метался туда-сюда меж близко сдвинутыми столами, крича, чтобы несли больше рыбы и квашенной капусты.
К радости корчмаря, впервые здесь выступал настоящий музыка-менестрель, пускай и пьяная толпа была не лучшим слушателем. Лишь бы что-то в уши залетало.
Тут же в углу сидел паренёк с кружкой эля в руках и связкой сосисок, да что-то говорил себе под нос. На безумца никто не обращал внимания, здесь и без него своих хватало.
— Думаете, — бубнил себе под нос Нейман, жуя сосиску, — мы правильно сделали, что дали им уйти?
«Сей двоице нужно время, дабы они осознали себя как монарха, — отвечал ему в мыслях Норрис, — они раскроются, аки вино. Или сгниют по пути, ежели продолжат отказываться от нашего руководства».
— Это точно, — паренёк перешел на шепот, заметив на себе осуждающий взгляд корчмаря, решившего, что Нейману видимо эля на сегодня достаточно, — теперь и принц Милош вошел в нашу игру. Как вам только удалось всё это продумать…
«Было время. С тех пор, как сбежал Джон Маттон».
— Это просто гениально! — выкрикнул Нейман, а потом тут же схватил себя за рот. — Точнее… Я хотел сказать, ваш стеклянный рыцарь был у всех на слуху, работая с императором, привлекая нездоровое внимание. Ноне же этот принц лишь мелкая сошка – никто не узнает о его знакомстве с нашими монархами. До тех пор, пока вы не разыграете вашу политическую карту…
«Никто важный не прознает уж точно, а главное – фениксы, — недовольно бормотал Норрис. На него алкоголь в теле парня, похоже, не действовал вовсе, — но слишком рано говорить о наших политических свершеньях. Объединённая армия Альтеи должна быть собрана против фениксов, в этом нет сомнений, иного выбора у нас нет. Вопрос лишь в том, кто будет предводителем сей армии».
— Как думаете, кто из этих двоих возобладает руной?
«А как думаешь ты, мой ученик?».
— Я бы поставил всё на землянина, разве не очевидно?
«Разумное предположение, мой ученик, — усмехнулся Норрис. — Ты быстро учишься. Но в нашем деле нельзя списывать никого со счетов».
— Вы потому не стали сразу избавляться от того теневого мага, Леоша? Он же угрожал всему плану…
«А это, мой дорогой, ученик уже другая тема. Но Отступник больше не будет нам нюансом, — посуровел старик. — Кончил ли ты пить эту современную кислятину? Время не ждет, наше оружие вот-вот покинет Ларион, а нам нужно быть подле них в сей тяжкий для них час».
— Уже иду…
На выходе, Нейман взглянул на музыканта, выступавшего на пивной бочке. Что-что, а этот был далек от того древнего образа молодого и энергичного барда, обычный себе старик в мешковатой старой одежде да с лютней, что явно передавалась из поколения в поколение…
— А-ну дорогу, сопляк, ещё молоко на губах не высохло, чтоб тут пить, — толкнул его с пути монах, которого сопровождали два здоровяка.
— Магнусово Пекло, ну тут и цены, — выругался Божек, потирая подбородок, — это што, псякрев, единственная корчма на весь Марков Мост?!
Его два здоровяка ответили ему лишь молчаливыми взглядами.
«Если хочешь спутников, которым можно доверять, что они не взболтнут лишнего – бери монахов, давших обет молчания, говорили они», — закатил глаза анахорет.
— Никто не доносил вам из дворца? — поглядел он на Ба и Ба, помахав рукой корчмарю. — Неужто никто, блять, не знает, что там творит этот землянин? Это же, мать вашу, сенсация – шишка империи, ходит под, мать его раз так, Божеком, ха!
Один из молчавших монахов лишь пожал плечами.
— Ай, ебитесь вы конём! — отмахнулся он и, наконец, схватил за шиворот корчмаря. — Эй, дружок, — кинул Лукаш ему медную кваллию, — где здесь туалет? Уж слишком груз карманы рвёт!
— О, как никак сам пан Божек, — лицо хозяина корчмы мгновенно засияло при виде столь золотоносного клиента, — для вас, сталбыть, наши нужники всегда открыты!
Божек, кивнув, расстегнул пояс и спокойно потопал в отхожее место: «Уж слишком нервный денёк выдался», — к тому же, у него всегда был при себе томик Заветов Арканы, дабы скоротать досуг.
И разумеется, он всегда носил с собой книгу с законами империи, ещё времен трёх Антарских, дабы держать себя в чистоте – не будет же монах портить священное писание!
— Посторожите-ка, — сказал он монастырским дубинам, закрывая тисовую дверь, — только не надирайтесь тут, скоты!
Здоровяки лишь пожали плечами, встав у входа, подобно велларийским статуям. Они глядели на барда, который начинал подбирать новую мелодию с таким важным видом, будто бы они были музыковедами в иллариотском оперном театре.
— Эй, старый пень, — крикнул кто-то из толпы менестрелю, — у тебя, значица, песни есть какие? От энтой лютни ужо тошнить тянет.
— Что-же, если так, — ответил ему старик идеальным иллариотским акцентом, — могу порадовать вас одной старой притчей… Кхм!
Бард прочистил горло элем:
Тихо-тихо, тихо-тихо, тихо-тихо еду,
Дальше, дальше, дальше, дальше — дальше буду следом.
Без приглашенья в этот вечер не войдёшь,
Завтра будет лучше — повторяю вновь и вновь!
Тихо-тихо, тихо-тихо, тихо-тихо еду,
Дальше, дальше, дальше, дальше — дальше буду следом.
Долгая дорога, есть что вспомнить мне,
Я твержу, как мантру: «Будет лучше — верь себе».
Накрывайте стол — кто не доест, я съем.
За сорок дней в пути – завою от тоски!
Накрывайте стол — кто не доест, я съем.
Сорок дней в дороге — вою, будто зверь.
Ну, давай, клади —
Меня же сами звали
В этот странный мир!
Тихо-тихо, тихо-тихо, тихо-тихо еду,
Дальше, дальше, дальше, дальше — дальше буду следом.
На этот пир без зова не войдешь, а в груди лишь эхо:
завтра — лучше, завтра лучше будет мне!
Менестреля тут же принялись освистывать ларионцы:
— Почто ты нам Камара напиваешь! Неча нам тут песни про поминки, псякрев, петь! — кричал один из недовольных посетителей.
— Пральна, — вторил ему хмурый северянин со следами побоев по всему телу, — этот поет был иллариотской шавкой – зуб даю, он под велларийцами ходил, почто они его тада в раба не обратили, аки остальных?!
— Ладно, ладно, — извинился бард, слезая с бочки, — больше не буду... Но, м-м-м... Мне казалось, Камар пел о единстве всех мистерианцев? Единстве дабы скинуть ярмо серокожих! Разве же сегодняшняя Империя не тот самый венец нашего единства? Того самого, к которому призывал в своих песнях...
Его встретил лишь больший свист: не важно, какой бы посыл и культуру несла иллариотская поэзия – она всё ещё исходила от зажиточной метрополии, которая сожгла северную часть их города!
— Ладно, ладно, — повторился музыкант, — мне нужно, м-м-м... Отлучиться в туалет.
Старик, положив лютню на плечо, двинул к пустующему коридору.
И о чудо, оказалось, что в его походе в отхожее место появилась преграда! Два монастырских здоровяка нависли над ним, один вытянул руку и попытался схватить его за шкирку.
— Ой, извините, — развел руками старик, — кто же знал, что теперь туалеты так сильно охраняют! Что же, теперича они хотя-бы есть почти везде... Почти, от вас, например, всё ещё воняет, как от до имперских крестьян.
Он щелкнул пальцами, отвлекая внимание здоровяков. Промокшая от пролитого пива древесина вздулась под его ногами, едва закружили искры. Прежде, чем один из здоровяков успел на него наброситься – бард уже был за его спиной.
Стукнув двух монахов по спине, те моментально обмякли, свалившись на пол. Старик почесал руку, покривившись от боли: «Что-то, а позвоночники у них, однако крепкие», — подумал он, вложив их ладони в свои.
Присвистывая, он следил за залом – не глянет ли кто сюда косым взглядом. Не глянул. Отхожее место не было таким уж цепляющим, по-видимому.
Тем временем, на запястьях здоровяков засияли рабские руны.
«Забирай».
Он глядел, напевая под нос, как их туши распадаются во прах, а их энергия душ перетекает в Ядро. Что-же, это было совсем незначительное пополнение.
Сначала старик пнул подальше оставшиеся в пепле вещи монахов, а затем и дверь в туалет!
— Чиво блять?! — вскочил Божек без штанов, попытавшись отбиться священным писанием. — Ах, ты ебанный…
— Рад знакомству, — скривил губу бард, крепко сжав руку Лукаша в рукопожатии.
Анахорет вновь грохнулся на сральную дырку. Бард закрыл позади себя дверь на засов… того требовала Цель. Едва ларионец вновь принялся дышать, стоная что-то нечленораздельное, старик спросил:
— Что ты знаешь о наших рунах?
— То же, что и ведомо всей великой Цепи, — склонив голову в туалет, пробормотал он без сомненья.
— Нет. Что ты знал, до того, как твоя душа стала служить Цели?!
— Колдовские метки. Чаруют сознание, не хуже дриньки, была у Прокопа и всех его ставленников, потом и у всех харетиков… Ещё трое показали мне не такие же, но похожие… эти ублюки носят метки наших великих монархов, арбитров Цели… Землянин, Джонатан Миллард, Катринов папочка, и тот южанин – Себастьян Скитлер, чья любовница убила отца Авонского герцога. А ещё там была…
— Достаточно, — неудовлетворительно покачал головой старик.
«Волей монарха нашего тла-митль, Теноча, я приказываю тебе: ты забудешь всё, что было в этой таверне. Забудешь всё, про наши метки. Забудешь вообще всё о Цели и нас. На твоём запястье – лишь неудачная татуировка, что ты сделал по пьяни», — пророкотало в голове у ларионца.
— Как будет угодно, воин, — закрыл глаза Лукаш.
Божек проснулся, когда увесистый томик шлёпнулся на пол.
— Ох, сука, больше никаких речных солений, — хлопнул он себя по щеке, выйдя наружу.
Ба и Ба было нигде не видать, а ещё проклятая татуировка была видна всякому кретину – теперь над ним каждая собака в Лариона смеяться будет!
— Бери молчаливых монахов, говорили они, — пробурчал богослов, прикрыв этот странный ромб на запястье.