Глава 23. Камень побольше (часть 3)
По иронии судьбы, заупокойную службу по Рандольфу провёл священник старой церкви.
— Ты упокоил грешника, и он обрёл мир в тихом месте.
В соборе старой церкви собралось немало людей.
Семья и родственники Рандольфа.
Стражники, которые относились к нему с уважением.
Друзья.
Кроме того, пришли граф, Йонас, Шиллер и сопровождающие. В часовне собралось больше сорока человек.
Рандольф лежал в гробу в кольчуге и сюрко, которые носил при жизни, а на груди у него покоился меч.
Все следы крови были смыты.
Благодаря магии сохранения тело почти не тронуло разложение.
В гробу он выглядел скорее умиротворённым.
— Один дворянин из Империи едва не переехал моего сына каретой. Все вокруг дрожали от страха, но именно сэр Рандольф спас его.
Все, кто говорил о покойном, выглядели скорбно.
— Похоже, его глубоко уважали.
— Ральф был таким человеком.
Карлсен ответил на замечание Исаака.
На его лице не было ни скорби, ни каких-либо иных эмоций.
— Вам тоже стоит выйти и сказать пару слов. Хотя бы рассказать им, как умер сэр Рандольф.
— Смерть — это просто смерть. Как бы красиво её ни описывали, она остаётся смертью. Я пойду.
Он провёл рукой по сухому лицу и покинул часовню.
Рандольфа похоронили на кладбище старой церкви.
Там, где хоронили только духовенство или рыцарей.
Даже надгробие было достойным.
Глядя, как гроб засыпают землёй, Исаак перевёл взгляд на семью Рандольфа.
Он увидел женщину, обнимавшую двух маленьких детей.
Дети плакали, но лицо женщины оставалось бесстрастным.
Похоже, она ещё не успела принять случившееся как реальность.
«О чём она сейчас думает?»
Мальчик задумался.
Взрыва маны не было, но человек рядом с ним всё равно погиб непреднамеренно.
Если она узнает, что её муж умер из-за плана Исаака, почувствует ли гнев? Проклянёт ли его?
Что, если бы он предвидел, что епископ придёт со святыми рыцарями?
Что, если бы подготовился к этому?
Мог ли Рандольф выжить?
Был ли он одним из тех, кого Исаак должен был защитить?
Или пешкой, которую следовало пожертвовать ради тех, кого обязан защищать?
Почему-то сегодня солнечный свет резал его веки острее обычного.
Ему хотелось тут же рухнуть и уснуть.
Но солнце сияло сверху так, будто требовало принять на себя эту смерть и все те, что ещё впереди.
Словно велело не спать, не искать покоя, а держать глаза широко открытыми.
Эта вина, эта хмурость.
Исаак знал: это то, что называют меланхолией мага.
Истощение от того, что он вытянул слишком много маны, чтобы подавить епископа, задело и разум.
Он это понимал, но тяжесть на сердце от этого не исчезала.
— Брат, можно кое-что спросить?
Йонас в какой-то момент подошёл к нему и задал вопрос.
— Что такое?
Исаак ответил хриплым голосом.
— Какая она — смерть?
Девятилетний мальчик спросил это с глазами, сверкавшими любопытством.
— Ну, это…
Он начал отвечать, но закрыл рот.
Затем мягко положил руку брату на голову.
— Это как долгий сон. Сон, от которого никто не может разбудить.
— Никто не может разбудить?
— Да.
— Значит, поэтому людей так закапывают? Чтобы их не тревожили.
— Да.
Йонас кивнул так, будто понял.
— Тогда не умирай, ладно?
— Что?
— Ничего, если ты не будешь со мной играть. Но я не хочу, чтобы ты уснул навсегда.
— …Хорошо. Я не умру.
Исаак погладил Йонаса по голове.
Затем, щурясь, посмотрел на ослепительно яркое небо.
С того мига, как он убил Ниаса.
Нет — с того мига, как убил дезертиров в прошлой жизни.
Он уже вступил на этот путь.
Чтобы защитить семью и дом.
Чтобы отплатить долги своего сердца.
Чтобы запачкать руки.
Чтобы отказаться от покоя.
Это был путь, по которому он уже начал идти.
Внезапно Исаак почувствовал, как маленькая ладонь взялась за его левую руку.
Это был Йонас.
Жена и дети Рандольфа тихо зарыдали.
Увидев это, он инстинктивно схватил брата за руку.
— Я хочу, чтобы никто не умирал.
Пробормотал Йонас.
Исаак посмотрел на ладонь, державшую его руку.
Правую руку.
Ту самую, которую он когда-то отобрал во взрыве маны.
Руку, которую он боялся взять снова, страшась снова увидеть слезы Йонаса.
Тихо…
Он отпустил её.
— Брат?
— Мне нужно кое-что сделать.
Исаак не мог позволить меланхолии мага поглотить себя.
Бродя по кладбищу, он размышлял о следующем шаге.
Должен был.
Не мог позволить себе роскошь слабости.
Его бесцельные шаги остановились у задних ворот кладбища.
Там стоял Карлсен.
— Вы шли за мной?
— Просто оказался здесь.
У задних ворот стоял огромный каменный памятник, густо исписанный именами на общем языке.
— Узнаёте какие-нибудь из этих имён?
— Это имена тех, чьи тела не удалось вернуть. Памятник поставили по приказу верховного главнокомандующего — Его Сиятельства. Хотя, честно говоря, настоящее число куда больше.
Исаак молча осмотрел имена на памятнике.
Ни одного знакомого.
Все они были людьми, исчезнувшими в тёмных переулках истории Винтербанда.
— Их можно было спасти.
Хлоп-хлоп.
Когда птицы вдруг сорвались с места, Карлсен заговорил.
— Ральф мог выжить. Если бы я сделал всё, что мог.
— Вы хотите сказать, что не сделали всего?
— Пока я не убью того человека, мне нужно оставаться обычным солдатом. За пугающим мастерством и пугающей славой следуют пугающие последствия.
Многое осталось невысказанным, но Исаак сразу понял смысл.
До тех пор пока месть не будет совершена, мужчина должен оставаться в тени.
— Святые рыцари, которых привёл епископ, были очень сильны. В ситуации, где хотя бы один мог сбежать, у меня не было выбора: я должен был оставаться Карлсеном, а не Калсом.
— Если бы вы сделали всё, что могли, то спасли бы Рандольфа и убили всех святых рыцарей.
— Это было в области возможного. И…
Карлсен осёкся; на его лице появилось сложное выражение.
— Вы не доверяли Рандольфу.
— Дело не в том, что я ему не доверял. Просто то, что мне предстоит сделать дальше, было важнее.
Это значило, что месть для него оказалась важнее жизни товарища.
Исаак не мог осуждать его за это. Потому что сам тоже принимал чужие жертвы ради своих целей.
— Почему вы мне всё это рассказываете?
— Чтобы ты знал заранее.
— Знал что?
— Если ты вдруг окажешься в похожей ситуации, я поступлю так же.
— Вы говорите мне ничего от вас не ждать, даже зная ваше прошлое, цель и способности.
— Именно.
Карлсен тяжело кивнул.
— Даже если я буду тем, кто помогает вашей мести?
— Да. День, когда я раскрою всё о себе, наступит только один раз.
Это будет день, когда он выступит не как Карлсен, а как Калс, и совершит свою месть.
— Понимаю. Мы с вами оба… не те люди, кто заслуживает до конца присутствовать на похоронах Рандольфа.
— …
Они молча смотрели на памятник, пока солнце не скрылось за горизонтом.
На большом камне ещё оставалось много места для новых имён.
— Ты многое скрываешь.
В карете были только Исаак и граф.
Шиллер ехал впереди верхом вместе с Йонасом и стражей.
Мальчик не сразу ответил на будто бы брошенную между делом фразу и продолжил смотреть в окно кареты.
Мужчина уже услышал общий рассказ от священника старой церкви.
Всё произошло именно так, как говорил Исаак.
Но спокойнее ему от этого не стало.
— Я не знал, что ритуалы культистов настолько жестоки. Слышал о паладинах, но не знал, что их было тринадцать. Не знал, что епископ создаёт культистов и творит такие мерзости. Не знал, что его ненавидит сам Святой престол. И уж точно не думал, что дьякон замешан в этом. Ты знал столько всего… а я нет.
— …
— Что случилось? До моего отъезда в крепость ты был просто ребёнком, страдавшим от странного состояния. А теперь ты…
Граф ненадолго умолк, прежде чем продолжить.
— Я не понимаю, о чём ты думаешь.
— Я лишь пытаюсь защитить наш дом.
После ответа Исаака наступила короткая тишина.
Пространство заполняли только скрип колёс о землю, стук копыт впереди и ветер, проскальзывающий в окно.
— Шиллер однажды сказал мне кое-что.
Граф заговорил снова. Красноватый свет заката из окна осветил его лицо.
— Для других лордов семья ничем не отличается от личной собственности. Её можно в любой момент призвать, заменить, использовать как средство. Но я так не могу.
— …
— Это причина, по которой Гете не могут развиваться дальше, и одновременно причина, по которой Винтербанд никогда не падёт. Я женился на Адель в четырнадцать. Дикая девчонка, которая не говорила со мной на одном языке, не разделяла ни культуры, ни обычаев, ни даже образа мыслей. Нам пришлось пройти через настоящий ад. Потому что мы были инструментами, нужными, чтобы остановить войну.
Исаак посмотрел на отца.
Тот всё ещё глядел в окно, на горный хребет, за которым садилось солнце.
— Тогда мы с Адель дали друг другу обещание. Что наши дети никогда не станут инструментами семьи. Я до сих пор не до конца понимаю, что такое жизнь, но мы решили помочь нашим детям прожить свою.
Граф вздохнул.
— Я думал рассказать тебе это через несколько лет… Ты слишком быстро вырос.
Исаак не знал, что сказать.
Последнее воспоминание об отце из прошлой жизни…
Тот хромал к нему со свёртком и ножницами, чтобы отрезать ему волосы.
Он так и не смог произнести ни слова, пока состарившаяся спина не исчезла из виду.
Даже после всех прочитанных книг не нашёл ни одного слова, которое мог бы сказать. И сейчас было так же.
«Он всегда был таким разговорчивым?»
Увидев новую сторону графа, Исаак почувствовал лёгкое замешательство. Его отец не был человеком, который говорил или делал что-то необдуманно.
На него повлияли похороны Рандольфа? Или просто меланхолия угасающего заката?
Для него такой отец был непривычен.
— Я говорю это не для того, чтобы ты морщился.
Граф нахмурился и положил тяжёлую руку ему на голову.
Толстую, весомую ладонь.
— Я хочу сказать… ты можешь ещё немного побыть ребёнком. Можешь… капризничать. Можешь… пока не взваливать заботы семьи на свой умный лоб. Понимаешь?
Отец, не проживший ещё и половины собственной жизни, уже был полон тревог.
Исаак хотел что-то сказать.
Но то, что поднялось к горлу, так и не обрело формы.
Десятилетия невысказанных чувств, которые невозможно выразить несколькими словами.
И потому изо рта вышло крайне простое и короткое:
— Да.
Только это.
— Хорошо.
Граф взъерошил волосы Исаака.
В этот миг низкое солнце мазнуло тусклым светом прямо по его глазам.
Щурясь от яркости, он увидел, как по лицу графа скользнула слабая улыбка.
Горькая, но почему-то тёплая.
Возможно, ему лишь показалось. Потому что когда красный свет ушёл и зрение вернулось в норму, лицо отца снова стало привычно бесстрастным.
Но бледная, ледяная тоска, поглотившая Исаака, растаяла в закатном солнце.
Растаяла в огне куда большем.
«Теперь я буду занят, отец».
Исаак улыбнулся, глядя в окно туда же, куда смотрел граф.