Глава 1. Особое телосложение
Какой дворянин станет кланяться своему слуге?
Какой дворянин сам возьмется помогать горничной с ее работой?
Исаак фон Гете был именно таким.
Семья Гете владела пограничными землями на северо-востоке королевства.
Это было место, где бесплодные земли и суровая погода выскребали из людей последние остатки человечности.
И все же даже в зимнем поместье Исаак никогда не терял своей солнечной улыбки.
— Няня, я сам постираю белье. У тебя все руки потрескались.
— Ох, нет, молодой господин. Мне ведь за эту работу платят.
— А вот это... какое-то растительное масло. Говорят, оно помогает, чтобы кожа на руках не трескалась.
— Молодой господин...
Няня растроганно смотрела на восьмилетнего мальчика-дворянина.
Неужели в этом мире правда мог существовать такой ангельский ребенок?
Пепельно-серые волосы, как у леди Гете, и глаза, пронзительно-синие, как у графа Гете.
Бледная кожа, четкие глаза, острый нос и живые губы.
Он был так же прекрасен душой, как и внешностью.
— Ха-а, ха... Прошу прощения за опоздание, молодой господин. Ребенок всю ночь страдал от простуды, вот я и проспал...
Рядом с ним слуга побледнел и затрясся, уже ожидая наказания.
В прошлом доме, где он служил, за опоздание даже на минуту полагался удар плетью за каждую провинность.
Однажды, после получения десяти ударов, его выгнали. Мужчина месяц провалялся в горячке
Неужели и сейчас все повторится?
Он отчаянно не хотел потерять место.
Без денег его семья либо умрет с голоду, либо замерзнет насмерть в беспощадном зимнем холоде.
— Ты ведь Ханс, да?
— Д-да, господин.
— А твоего сына зовут Петер.
— О-откуда вы знаете?
— Я спросил у няни. Петер в порядке? Здесь простуды другие. Если все серьезно, это может быть опасно. Шиллер… Шиллер!
Но вместо того чтобы наказать его, Исаак выбежал из комнаты и позвал старшего дворецкого.
Ханс вздрогнул.
Радоваться было еще рано.
Возможно, молодой господин звал его, чтобы потребовать сурового наказания.
А если так, старший дворецкий, который для слуг был ничем не лучше дьявола, исполнит это без капли жалости.
— Ханс. Молодой господин мне все рассказал.
Вскоре он сам пришел к нему.
Мужчина, переносивший багаж, задрожал так, словно его ударил ледяной зимний ветер.
— П-прошу вас, господин дворецкий. Позвольте мне работать хотя бы до конца зимы! Если меня выгонят, семья погибнет...
— Ты что, все еще не проснулся? Возьми себя в руки!
— И-и-и! Простите! Мне очень жаль!
Ханс снова и снова низко кланялся.
— Я сказал, возьми себя в руки! Здесь никто не собирается тебя увольнять.
— Ч-что?
Когда он наконец поднял голову, лицо пожилого дворецкого оставалось строгим.
Но теперь тот протягивал ему кожаный мешочек.
— Отвари это и дай ему выпить. Горшок дома есть?
— А, да, есть, но... что это?
— Лекарство. Молодой господин велел передать тебе.
— О... О, спасибо. Огромное спасибо. Правда, спасибо вам.
— Благодари молодого господина Исаака. Будь моя воля, сегодня тебя бы выгнали без лишних разговоров.
На лице Шиллера было легкое недовольство.
По его мнению, доброта Исаака была слишком мягкой и снисходительной.
И все же, что бы он ни думал, мальчика любили и уважали все в доме.
А ему было всего восемь лет.
— Поздравляем, молодой господин!
— Не забывайте нас!
Затем, когда ему исполнилось десять, Исаак, уже прославившийся как вундеркинд, получил рекомендательное письмо для поступления в Королевскую академию.
Он мог читать и понимать магические тексты, с которыми с трудом справлялись даже студенты академии, и самостоятельно решал самые сложные экзаменационные задачи.
В зимнем поместье началось настоящее празднество.
Граф и леди Гете, его младший брат Йонас,
и каждый человек в доме искренне радовались за него.
Все желали, чтобы Исаак, одаренный и характером, и умом, вырос по-настоящему великим человеком…
Все возлагали на него ожидания и надежды.
Но тот не смог оправдать этих ожиданий.
В итоге он так и не поступил в Академию.
Всего за месяц до начала учебы его внезапно свалил грипп.
Он страдал от сильного жара в любое время суток, его постоянно тошнило, а иногда мальчик даже кашлял кровью.
Дату поступления переносили снова и снова, но грипп и не думал отступать.
Так прошло три месяца.
Граф Гете выгнал всех врачей, продолжавших твердить, что это всего лишь грипп, и пригласил старого ученого из Магической башни.
— У молодого господина особое телосложение, — сказал старый ученый.
— Особое?
— Как граф, несомненно, знает, каждое живое существо рождается с сосудом для маны. И мана циркулирует в темпе, соответствующем размеру этого сосуда. Подобно тому, как вода течет, испаряется, превращается в дождь и снова течет. Это естественный ритм великой природы. Но циркуляция маны молодого господина, как бы сказать... ненормальна. Она настолько быстрая и бурная, что не поддается измерению.
— Объясни проще.
Граф Гете надавил на него.
— На южном континенте в сезон дождей выпадает столько воды, что часто случаются наводнения. Реки выходят из берегов, а течение становится чрезмерно сильным и быстрым. Близлежащие деревни затапливает и разрушает. Циркуляция маны молодого господина похожа именно на это. Разница в том, что южный континент страдает от подобного только в сезон дождей. А молодой господин находится в таком состоянии постоянно. Такими темпами сосуд скоро расколется.
— Ты хочешь сказать...
— Вам следует подготовиться. Когда сосуд разрушится, он долго не протянет. Мальчик может стать калекой или медленно угаснуть...
Ученый проглотил остаток слов.
Он не хотел без нужды вызывать гнев графа.
***
Прошло двадцать лет.
Прелестного ребенка, которого когда-то любили и которым восхищались, больше не было.
Тайное подземное хранилище семьи:
Комната, наполненная холодом и сыростью.
Каждая стена была выложена редким минералом под названием димеритий.
Материалом, обладавшим высокой устойчивостью к магии.
Исаак тихо открыл глаза.
Он не знал, сколько времени прошло, пока он пребывал в глубокой медитации.
Перед ним были покрытые плесенью и мхом стены.
Когда он молча смотрел на них, пятна начали напоминать лица — отца, матери и Йонаса.
Лица, которые он больше не мог легко увидеть. И которые ему не следовало видеть снова.
Лица, оставшиеся только в его памяти.
Из-за Исаака многие люди погибли или пострадали.
И все они являлись теми, кто был ему дорог.
— Мне следовало оттолкнуть их.
Изможденный молодой человек пробормотал это, словно призрак.
Диагноз старого ученого оказался верным лишь наполовину.
Сосуд разрушился.
Мана, которую Исаак удерживал внутри себя, вырвалась наружу, словно прорвавшая плотину вода.
Энергия стремительно распространилась и столкнулась с маной снаружи.
А затем произошел взрыв маны.
Все предметы в комнате были уничтожены, а няня, складывавшая его одежду, получила ранения.
Но Исаак не стал калекой и не умер, медленно угасая.
Его сосуд, словно ничего не произошло, восстановился снова.
Поначалу все решили, что это чудо.
Что Бог проявил милость к Исааку за его обычную доброту.
Но это оказалось бедствием.
Сосуд разрушался снова, и снова происходили взрывы.
Многие, кто любил мальчика, потеряли жизнь.
«Нет, молодой господин. Вы все еще мне дороги».
«Это просто трудное время, которое вам нужно пережить. Когда оно закончится, все покажется пустяком. Такова ведь жизнь, верно?»
Таковы были последние слова Ханса.
Даже когда взрывы стали происходить чаще, а ран на его теле становилось все больше, мужчина настаивал, что только он может заботиться об Исааке.
В итоге он, оставив жену и детей, погиб первым.
Взрывом тело Ханса отбросило в стену.
Шея сломалась, и он умер мгновенно.
Один за другим люди рядом с Исааком исчезали.
На какое-то время он перестал есть, пить и вел себя как безумец.
Утром швырял чашки с водой, днем бросал тарелки, а вечером переворачивал деревянную ванну.
Иногда он даже бил слуг или дворецких.
За исключением немногих, кто оставался ему верен, большинство говорило, что Исаак окончательно сошел с ума.
Они считали, что после следующего взрыва он уже не поднимется.
Что он либо превратится в полного безумца, либо станет сломанной развалиной.
Этого следовало ожидать.
Его редкое состояние было почти неизлечимой болезнью.
И оно продолжало убивать людей, которых он любил.
Тогда Исааку было всего тринадцать.
Даже взрослым было бы трудно вынести такое, а юному мальчику пришлось столкнуться с этим самому.
Не было никакого способа сохранить рассудок.
И все же после долгого отчаяния Исаак в конце концов взял себя в руки.
— Няня, прости. Я вел себя позорно.
— Позорно? Нет, все хорошо. Вы ничего не могли с этим поделать.
Он и правда ничего не мог сделать.
Няня плакала от нахлынувших чувств.
Она любила Исаака всей нежностью, которую не смогла подарить ребенку, потерянному из-за воспаления легких.
Видя, как мальчик теперь признает свои ошибки и терпит всю боль, она была переполнена гордостью и скорбью.
На какое-то время наступил период покоя.
Исаак обошел каждого слугу и дворецкого, чтобы извиниться и поблагодарить их за то, что они остались рядом.
Он склонял голову перед всеми, не обращая внимания на их статус.
Не все приняли его искренность, но несколько сердец, успевших отвернуться от него, начали оттаивать.
И пусть приближалась зима, в сердцах многих снова начало разливаться тепло.
До того момента все еще было хорошо.
Исаак выбрался из болота отчаяния и пришел в себя.
Все еще оставались люди, которые бросали ему спасительную веревку.
Это были те, кто любил его.
— Мне следовало их отпустить…
Снова.
Молодой человек пробормотал это, словно призрак.
В те времена мнения об Исааке разделились на два лагеря.
Одни считали его неконтролируемым чудовищем.
Другие видели в нем доброго и любимого молодого господина, который храбро выдерживал тяжелую битву.
Те, кто пытался спасти Исаака, принадлежали ко вторым.
Чтобы вытащить его из болота страданий, они привязали веревку к собственным телам.
Чтобы спасти жизнь мальчика, они без колебаний были готовы рискнуть своими.
И итогом стала смерть.
В год смерти Ханса…
няня погибла во время очередного взрыва.
На следующий год погибли еще две горничные.
Исаак плакал, пока у него не осталось слез.
Он кричал, пока голос больше не мог вырваться из горла.
И все же он не остановился.
Даже когда глубокая, слой за слоем копившаяся в груди обида время от времени поднималась наружу, он неустанно работал днем и ночью.
Медитация, бег, фехтование, изучение магии и алхимии, поиски магических инструментов или стабилизирующих зелий, тренировки контроля маны, заклинания для замедления циркуляции маны, обмен знаниями с учеными-магами, способы предсказывать взрывы и многое другое.
Стоило ему закрыть глаза, как он видел тех, кто погиб или пострадал из-за него.
Поэтому Исаак никогда не отдыхал.
Он посвящал себя занятиям три-четыре дня без единой минуты сна, затем проваливался в похожий на кому сон на день или два и каждую неделю повторял этот цикл.
В то время Исааку было пятнадцать.
Он знал, что сражается в битве, которую не может выиграть.
И все равно не терял сосредоточенности и не сдавался.
Те, кто погиб из-за него…
Его мать, годами путешествовавшая по континенту в поисках лекарства для сына.
Его отец, без единой жалобы несший все потери, вызванные состоянием Исаака.
Его брат Йонас, остававшийся непоколебимым, как бы ни менялся Исаак.
Сдаться или впасть в отчаяние казалось ему роскошью, которую он не мог себе позволить.
Его постоянно шатало, но он не ломался.
Он падал, но снова поднимался.
Думал, что сможет жить так вечно.
— Ах...
Молодой человек потер лицо сухими ладонями.
Он не мог стереть из памяти тот миг, когда лицо его когда-то чистого младшего брата исказилось от боли.
Даже спустя десятилетия.
Его брат, Йонас.
Он всего лишь хотел сыграть на лютне для старшего брата, который не мог уснуть.
Он просто хотел сыграть песню, которую их мать когда-то исполняла, словно колыбельную.
Но несчастье никогда не выбирает подходящее время.
Все, кто слышал игру Йонаса, хвалили его.
Даже придворные музыканты аплодировали ему как вундеркинду.
И именно правую руку этого младшего брата оторвало взрывом, который вызвал Исаак.
А его взгляд...
Это воспоминание все еще оставалось для Исаака мучительно ярким.
Обломки, осыпавшиеся словно туман, и рухнувшие слуги.
Капли дождя, падавшие как кровь сквозь разбитые оконные стекла.
Вкус крови во рту. Железа.
Недоверчивые глаза младшего брата, смотревшие на него.
Кровь, которая продолжала хлестать из его запястья.
Запоздалый крик Йонаса.
Головокружительное чувство, будто он бесконечно падает вниз.
Никогда в жизни само существование не казалось ему таким проклятием.
В тот день Исаак сказал отцу:
— Пожалуйста, заприте меня там, куда никто не сможет попасть.
Лицом пятнадцатилетний мальчик уже походил на старика.